Лицемерие – вообще вещь неприглядная. Лицемерие же, усиленное пафосом чужой смерти, которой ты все равно не можешь понять, а следовательно и не имеешь действительности о ней сказать – такое лицемерие просто отвратительным. Во всяком Василий Кожелянко шумный «побратимских» некролог точно бы не понравился. Смерть не добавляет веса произведениям, но добавляет завершенности жизни. Следовательно: Василий не принадлежал к весьма близких мне писателей. Зато среди писателей он принадлежал к очень близких мне людей. Пожалуй, больше всего меня восхищало в нем кроткое сочетание обстоятельности и самоиронии. Писание романа и строительство дома, приготовление завтрака и газетное комментирования событий недели – к каждому из этих и десятков других занятий он подходил с непременным профессиональной серьезностью. И с такой же непременной иронией всегда относился к результатам своей деятельности. Редкая особенность на ярмарке нашей суетной.
Лет десять назад в одном вагоне, но в разных купе поезда Киев – Черновцы случайно оказался целый более или менее литературный толпу. Несколько минут литераторы обращались сдержанно, а затем собрались вместе и на радость другим пассажирам (отчетливо помню определенного дантиста и полковника украинских военно-воздушных сил) начали громко читать свои стихи. Был там и Василий, который, скрываясь от поэтического апокалипсиса, тихо завел в уголке разговор с полковником – то о количестве наших самолетов или, может, об их боеспособность. Какой-то момент поэт-тамада – скажем, Эм-ко – вспомнил о Василии: «Брат, прочитай-ка и ты нам свое стихотворение. – «Эм-ку, не п …, – ответил Василий, – я здесь о важном с человеком разговариваю. Наконец хоть один адекватный, подумал я тогда. Не потому, что Василий действительно считал самолеты важнее стихи, а потому, что он своим поведением давал понять: поэт не должен на целый вагон доказывать, что он поэт. Так же, как дантист не должен сверлить остальных пассажиров зубы, а полковник – добивать их из авиационного пулемета.
С тех пор наши отношения с Василием были приязни и уровне. Мы не клялись друг другу в вечной дружбе и не крыли друг друга матом. Раз в месяц или на два мы встречались, как правило – за чаем, в порядке исключения – не за чаем, и разговаривали о разных, преимущественно конкретные дела. Разговаривать с Василием было приятно: он не говорил о том, чего не знал, поэтому не впадал в риторику, не размахивал руками и не повышал голоса. Конечно, ненавидел Россию, но знал и любил многих ее писателей. Конечно, переживал «судьбой Украины», согласно презирал всех ее политиков. Много читал философских трудов – потому что хотел, а также политологических – потому должен был. Любил открывать юные таланты. Правда, иногда эти таланты оказывались психически больными мифоманкамы, но мудрому Василию преимущественно удавалось сохранять буддийский покой. Он знал: процент дурака есть в каждой отрасли, особенно в окололитературной.
Василий Кожелянко определенно был храбрым писателем – если под писательским храбростью понимать примерно то, что понимал Уильям Фолкнер. А именно – готовность к поражениям. Покрыв конце 1990-х славы главного писца бромозалежнои украинской истории на победно-милитаристский лад, он мог бы и дальше успешно эксплуатировать свой «альтернативно-дефилядний» статус и радоваться неослабевающим гарантированного круга поклонников. Но в новом тысячелетии Кожелянко пошел другим путем. Точнее – другими путями. Сначала написал «Серебряного паука» – групповой уголовно-мистический портрет с дамой на полиэтническом фоне «старых добрых Черновцов. Потом взялся за писание более или менее натуралистических рассказов о зависимости духовного мира от материального. В итоге возникла сборник под общим названием «Логика вещей». Еще иной попыткой переломить «имиджевые ожидания» стал последний изданный при жизни роман «Третье поле», выстроенный по инициацийною схеме. Три Кожелянко поля – это достаточно элегантная метафора трех основных стадий жизни главного героя и человеческой жизни вообще. Первое поле мы получаем от рождения и порпаемося в нем, пока не подрастем и не осуществим сознательного экзистенциально

Комментирование закрыто.