Поэты обычно не любят, когда их с кем сравнивают. Поэты обычно любят сравнивать сами. Неинтересны сравнивают неинтересно, интересные – интересно, самые интересные – как Жадан. Например, так: «мороженые куры, словно мертвые планеты, сладко светят после своей смерти». Или так: «Смерть твоя – небольшая потеря, просто меняется оператор, и медленно исчезают входящие звонки».
Несмотря на упомянутую нелюбовь, критики продолжают сравнивать поэтов с другими поэтами. И это закономерно: вся история человеческого познания именно так и развивалась – через сравнение нового со старым, неизвестного с известным. В частности лет пятнадцать назад Сергея Жадана часто сравнивали с Артюром Рэмбо – потому юный, талантливый и экстремальный. С тех пор Жадан издал со пятнадцать книг стихов и прозы, вышел в переводах польском и немецком, литовском и итальянском, русском и белорусском, объездил полмира, насобирал премий, стипендий и наград и перестал быть юным. Казалось бы, о Рэмбо можно забыть. Но в начале этого года появился сборник «Эфиопия» …
Друзья-поэты – современники вечности
– Ты только не обижайся, но сам подумай: твоя «Эфиопия» состоит из трех частей – рифмованных силлабо-тонических «Кочегаров, верлибрових« Поэтов »и прозаических« Комментариев ». Это же буквальное повторение трех периодов творчества Рембо: сначала были рифмованные стихи, затем сборник стихотворений в прозе «Озарение» и, наконец, комментарий к собственному творчеству «Сезон в аду». Я уже молчу, что, завязав с литературой, он именно в Эфиопию и убежал от сгнили Европы. И как тебя после этого не обзывать «украинским Рэмбо»?
– Да обзывали. Мне это никогда не нравилось: слишком претенциозно звучит. Поэтому я старался поскорее повзрослеть, чтобы подальше отойти от возраста Рембо. А вот в «Эфиопии» снова о нем вспомнил. Скажу больше: цикл «Поэты» сначала тоже назывался «Сезон в аду», потом я сменил название, поскольку опять же получалось претенциозно. Итак переклички осознаем, что уж тут скрывать. И в прозе, особенно в рассказе «Паспорт моряка», можно найти прозрачные аллюзии: это детское желание жить в портовых городах и спать каждую ночь с другой женщиной. Такая будто попытка обмануть жизнь и остаться вечным пэтэушников. Наверное, это действительно дань поэтам, которым я увлекался в семнадцать.
– Несколько лет назад я писал о осуществлено тобой «убийство силлабо-тоники. Вдруг ты снова вернулся к ее поросших любистком чистые источники. Подвел меня, можно сказать. Кто мне теперь поверит как критику?
– Ну видишь, я всегда говорил, что наши критики в своем творческом развитии отстают от наших поэтов. Просто вы всегда пытаетесь найти декларации там, где их нет. Когда я писал о смерти украинского силлабо-тоники, я не имел в виду какую метафору, там говорилось действительно о поэтах, которых расстреливают. Я бы не манифестировал таких пафосных вещей, как смерть силлабо-тоники. Это бы выглядело смешно. Но поскольку все равно никто ничего не понял, то так оно и выглядит.
– Откроюсь, как на исповеди, что в глубине души я тоже не терял надежды на светлое будущее пятистопным ямбов. Правда, с пирихиямы. Это раз. А во-вторых, что тебе мешает немного помочь критикам? Например, ты говоришь, что в новом сборнике есть игра с «различными европейскими и российскими поэтики. То уточни, подтолкнет в нужном направлении. Вам, поэтам, что: нацарапал строка – и в корчму. А критик все это еще прочитать должен, понять …
– Да вот, скажем, «и лежат на дне его кожаного ранца нидерландский табак и книжка Аполлинера» – это же на самом деле «А в походной сумки – спички и табак. Тихонов, Сельвинский, Пастернак ». И так далее. Тот же Рембо или Бодлер. Или Гумилев с его собственным Эфиопией. Словом, книга «для друзей-поэтов – современников вечности».
– Современник вечности Издрык недавно назвал тебя номером 1 современной же украинской поэзии. Особенно, говорит, удалась «Эфиопия»: здесь Жадан просто достиг уровня хорошего, позднего Тычины …
– Ну, Издрык в своих литературоведческих прозрениях тоже иногда достигает уровня Николая Жулинского. Но я его все равно люблю (в смысле Издрыка. Хотя сравнение мне не нравится: я Тычину не любил, ни позднего, ни раннего. В «Эфиопии» скорее можно найти что-то из Сосюры или Влызько (стихотворение о китобоев), или – чисто формально – с Бажана или Рыльского (история о почтальона. А Тычины там нет. Разве что в растафарианському подтексте, который можно заметить в кларнетизм, где на уровне аркодужного перевисанн

Комментирование закрыто.